Казаки, развозившие просо, выезжали со двора, смеялись:

– Меньше жадничать будешь! Мало тебе земли было, теперь крутись!

Председатель Захар Иванович ездил на Казанскую хлебную ссыпку, что на берегу Дона, просил подмоги. Договорился, что просо будут принимать прямо с обмолота, невеяным. Иначе хуторяне не управятся. Вернулся довольный, говорил отцу:

– Всю ссыпку завалим… Там веялки ставят в ряд, готовятся. Считай, и в городах люди теперь начнут кашу волной ложкой есть, пересилим голодовку!

Да. Год вышел обильный. В амбарах казаки оставляли мало зерна, только на семена и годовой прокорм, потому что полным закромом его хранить трудно: сго-рается…

Пудов сорок проса осталось и у нас посреди двора. Отец и мать веяли. Брали в круглое решето или ведро, поднимали повыше и сыпали неспешно на ветерок. Полнотелое зерно тут же падало к ногам, на расстеленный полог, а мякину и всякий легкий куколь относило в сторону. И тут как раз двое верховых подъехали к воротам.

– С хорошим умолотом вас! – сказали, не слезая с лошадей. – Гостей-то примете?

Отец открыл ворота. Степан Михайлович Сукочев с каким-то незнакомым человеком вошли в хату.

– Ну, каков урожай? – спрашивают.

– По пятьсот пудов чистого, не считая потерь. Вся земля у нас красная, пудов по сто растеряли, не меньше…

– Так надо бы лобогрейки с ловушками пускать, да общее гумно. Тогда и потерь бы не было.

– Рано еще об этом думать было, – сказал отец. – Только из нужды люди выходят. А так-то разговор у нас в Совете уже был насчет машинного товарищества…

Мать стала собирать на стол, отец отлучился в лавку-монополию, принес две бутылки водки ради доброй встречи. Степан Михайлович недоверчиво посмотрел на казенные бутылки под красным сургучом, поддел отца:

– А я так считал, Димитрий, что у тебя первач бы должен быть… Прячешь, что ли? Мы вот с начальником милиции как раз хутора объезжаем, интересуемся…