– Про нэп чего думают?

– Хорошо думают. Нормальная, мирная жизнь, говорят, пошла. Кто не работает, тот не исть…

– Ас самогоном как?

– Тоже нормально. С новины наелись, начинают помалу гнать.

Сукочев задумался. Морщина на лбу опять прорезалась на добрый вершок в длину.

– Я вот чего думаю, Димитрий, – сказал он. – А не бросить ли тебя теперь, как заслуженного работника, на борьбу с самогоном?

Отец тут аж бледностью покрылся, со стула вскочил.

– Родимый Михайлыч! – говорит. – Не вели казнить, вели миловать! Хошь, я перед тобой на колени встану? Освободи от этого ответственного задания ради Христа, не справлюсь я с ним! Сопьюсь!

Сукочев Степан был добрый человек, хотя крутыми делами занимался. Смех его разобрал.

– Ну, черт с тобой, – говорит, – освобождаю. Иди к молодой жене, сей хлеб! Места у вас там для мирной жизни вполне пригодные…

А надо сказать, что в земельных делах комиссар Сукочев смыслил меньше, чем в своих особых. С землей в хуторе нашем было плохо с давних времен, одни бурьяны по солончакам. Даже при царе выходило по четыре детины пашни на казака, а иногородних в счет не принимали, хотя их набилось из ближних воронежских слобод полхутора. А тут – передел.

В семнадцатом, как только хуторского атамана свергли, Паранька Бухвостова немедля свой плетень раскачала да и перенесла на двенадцать сажен подальше от своей хаты, под самые окна соседа, богатого казака Аверьянова.

– Вы пользовались, – говорит, – а теперь мы попользуемся! Не век и нам горевать!

Мужик у нее был сапожником, пил горькую беспробудно, и она так полагала, что пьет он от земельной ограниченности.

Только плетень переставила, еще и пользы никакой не ощутила, а тут белые в хутор прискакали.

Атамана восстановили, Параньку Бухвостову вывели на майдан. Заголили подол, двадцать пять плетей всыпали на первый раз, а огорожу вкачали на старое место.

Тут как раз сплошные бои начались, с переменным успехом.