Мысли свои о жизни вогульский философ фиксировал на газетах, коих в стойбище за долгие годы накопилось превеликое множество. Иной раз, когда Василий вместе со стадом был в тундре, какие-нибудь туристы заходили в кособокий сруб, привезенный из пармы вертолетом, и, затопив печку, чтобы разогреть на ней чай и тушенку, листали газетки за шестьдесят седьмой год, а на полях обнаруживали какие-то жуткие каракули. Это была письменность ханты, ныне забытая. Помнил ее только старик Чокморов.

Возвращаясь с выпаса, Василий вместе со своим немногочисленным стадом столкнулся с неожиданной водной преградой. Старик никогда в жизни не видел моря и никогда всерьез не воспринимал рассказы людей об огромных, как небо, водоемах. Однако сейчас, воочию узрев столь огромное количество воды сразу, Чокморов впервые задумался о том, правильно ли он до сих пор воспринимал мироздание. И пришел к неутешительным выводам: очень опасно отрицать никогда не виденное, ибо оно может обрушиться на тебя всей тяжестью своей реальности. В течение недели финно-угорский поэт огибал пучину, величина которой пугала, и только на восьмой день достиг стойбища.

Среда, окружающая его дом, существенно изменилась. Море подступало вплотную к избушке, сопка Круглая, что лежала западнее стойбища, оказалась наполовину затопленной, хозяйские постройки смыло. “Мир меняется быстрее, чем я предполагал”, – констатировал факт Василий.

Всего шестнадцать дней, включая ту неделю, что ему понадобилась на преодоление препятствия, отсутствовал он дома, а в воздухе уже вьются белые горластые птицы, и полярные совы боятся их трогать, и пахнет йодом, и вода шумно накатывает на курумник…

Странное деревянное сооружение, качавшееся на волнах и привязанное веревкой к крыльцу избушки, привлекло внимание Василия в самую последнюю очередь. “У меня гости, – подумал Чокморов. – Как быстро человек меняется: море стоит здесь не более двух недель, а на