– Так. Значит, вам принесли из операционной. Расскажите, в чем принесли и что это было?

– Ну, я, конечно, не помню сейчас… Принесли в лотке, и помню только, что было там много всего,- Боборыкина делает рукой жест, показывая, что было с верхом.- Помню, печень была там.

В своей красной шубе, сшитой в талию, отчего сильно обтянуты грудь и зад, она стоит посреди зала на солнце. Ей жарко от волнения, от солнца, от прилегающего к лицу и шее мехового воротника, щеки ее сквозь пудру горят, они уже свекольного цвета.

– Много было? – спрашивает судья и сама не замечает, как пальцами повторяет при этом жест Боборыкиной.

– Много. Полный лоток.

– Это же не могло быть так! – вскакивает обвиняемый.

– Осипов, я вам слова не давала,- холодно прерывает его судья,- сядьте на свое место!

Обвиняемый садится и возмущенно пожимает плечами. Потом оглядывается за сочувствием на людей, которые так же, как и он, понимают нелепость сказанного.

Но в зале, кроме адвоката, прокурора, секретаря, экспертов и нескольких человек, забредших сюда из любопытства, никого нет больше. В углу, отдельно ото всех, сидит женщина в черном зимнем пальто, вся напряженная, бледная, смотрит блестящими глазами на судью. Обвиняемый еще раз возмущенно пожимает плечами и покоряется.

Последние тридцать пять лет, примерно столько же, сколько судье от роду, никто никогда не называл его вот так повелительно: «Осипов!» Даже за глаза о нем говорили «профессор», коллеги и близкие люди обращались к нему по имени-отчеству:

Дмитрий Иванович. Его звали «папа», «дедушка», и только жена, как в молодости, как мать когда-то, звала его Митей. Но сейчас ему говорят «Осипов!» и он не замечает этого.