– Все, – вздохнул Ефим Аркадьевич.

И неожиданно расстроился, даже сам удивился. А потом понял, что это чувство теперь будет сопровождать его постоянно. Потому что настоящий торговец картинами действительно любит то, чем торгует, и обречен перманентно по капле выдавливать из себя – только не раба, как упоминал классик, а обычную, общечеловеческую, пусть и с арт-уклоном «жабу».

– А с продажи? – напрямую спросил Пашка. Принятое после футбола уже успело улетучиться.

«Эх, молодость!» – позавидовал Ефим Аркадьевич, хотя сам всегда (и в молодости, и сейчас) принимал ровно по пятьдесят, за исключением отдельных, статистически незначимых, случаев.

С продажи – это святое. Пашка, как самый молодой, и сгонял. Купили хорошую водку, сразу литровку, потому что подошли прочие озябшие, и стеклянную банку с огурцами.

В сопровождении хрустящего маринованного огурца пошло замечательно.

– Ты все же маху дал, – попенял коллеге Петр.

– Когда инвестиционную ценность подверг сомнению? – улыбнулся рекламный профессор.

– Это само собой. Но еще когда цену называл. Сказал бы двенадцать – она бы заплатила.

– Она бы и двадцать заплатила, – неожиданно серьезно ответил Береславский. В этой жизни он тоже кое-что понимал. – Просто еще не время.

– Ты думаешь, Муха за двадцать будет уходить? – тоже серьезно спросил Пашка.

– Я думаю, она за сто будет уходить, – ответил Ефим. – Но я в этом еще чертовски мало понимаю.

Один из подошедших на раздачу хихикнул, услышав цифру. Те же, кто знал Береславского дольше, примолкли озадаченные. Потому что те, кто знал Береславского дольше – а еще лучше, совсем долго, – всегда относились к его соображениям внимательно. В отличие от тех, кто его знал мало.