У Геленджика рябило в глазах от быстро мелькавших хищных спин. Он начинал понимать, что мир состоит не только из людей и собак, но еще и из кошек.

Всю ночь пес ковылял на своих трех лапах среди пирамид, сложенных из ящиков с фундуком, среди бочек с рыбьим жиром, среди ящиков с табаком. Запах ящиков с табаком взволновал собаку Это был тот самый сорт табака, который курил капитан сейнера. Пес долго принюхивался. Он стоял, вытянув вперед узкую длинную морду, напружинив передние лапы, слегка присев на зажившую заднюю. Геленджик очень исхудал за то время, пока зализывал лапы. Пес не двигался, и его можно было принять за тень. Он так напряженно принюхивался, что уши у него время от времени подрагивали. Табак в ящиках, несомненно, был тот самый, но для того, чтобы получился капитан сейнера, не хватало многих других запахов.

И мелькнувшая надежда на то, что капитан где-то здесь, сменилась тяжелым собачьим унынием.

Геленджик заковылял дальше У него не было определенной цели, поэтому он не торопился. Пес начинал понимать, что остался один. Еще вчера с ним рядом сидел человек, он кричал какие-то слова, и Геленджик не чувствовал себя одиноким. Одиночество наступило сегодня. Никто больше не принесет даже лепешки. Эту лепешку надо добывать самому. Может, украсть, может, выпросить. Утром одну рыбешку бросили и Геленджику, пес долго обнюхивал ее, но так и не смог преодолеть отвращения. По его мнению, рыба в сыром виде была все-таки несъедобной. Другое дело, если бы кок сварил ее, остудил, вынул кости. Но верный друг Борщ далеко в море, а есть что-то надо.

Геленджик остановился и оглянулся назад. Там плескалось море, там осталось все: и солнце, и нагретое солнцем местечко на палубе, и занятия по чистописанию.