Стоны усиливаются.

– Это он стонет.

– Женским голосом?

– Вернее, не он… А то, что под ним.

– А что под ним?

Валерий Романович опять пытается петь.

– А, поняла! А как же Марья Николаевна? – Хихикнув. – Она третья?

– Это совсем не смешно, Юлия Петровна. Она спит за ширмой и ничего не слышит. Как ныне Маргарет Тэтчер.

Зайцев раздраженно стучит ладонью по столу:

– Но мы-то слышим! Кстати, какая это пошлость – чужая любовь!

– Почему? – злорадно отвечает Тополь. – У них все прекрасно. А вот наша любовь – настоящая пошлость.

– Это неправда!

Тополь снова прислушивается к стонам:

– Красиво поют… Разве Вы не мечтаете сейчас о том же самом?

– Ну, Тополь, знаете ли! Одно дело я, другое дело – он. Это две большие разницы! Я с Булатом Шалвовичем за руку здоровался… Он стихи мои однажды прочитал и высказал мнение, между прочим…

Зайцев стучит в стенку:

– Роман, это возмутительно! Это просто некрасиво, когда в доме прекрасная женщина!

– Я – прекрасная?

– Пойду, стукну маразматику в дверь!

В дверь своей комнаты, как котенок – жалобно и неумело, скребется Марья Николаевна; она тихонько всхлипывает.

– Что, Марья Николаевна, закрыто? – спрашивает Зайцев, хотя знает ответ.

В коридор выходит и Тополь.

– Марья Николаевна, миленькая! Здравствуйте…

– А ты кто? – отвечает старушка со странностями.

– Я? В самом деле, кто?

– Они опять выгнали бабушку прогуляться… Видите, какая печальная картина.

Из-за дверей помимо стонов теперь несутся женские комментарии:

– Жесть… Жесть… Ромик, это жесть… О, как глубоко…

Зайцев, вздохнув, приносит из комнаты плеер, закрепляет его на поясе старушки, наушники надевает на голову.

Марья Николаевна – большой любитель рэпа. Услышав знакомую читку, она заметно оживляется. Она довольно ритмично двигает локтями и пришаркивает, пытаясь изобразить специфические движения рэпперов. Потом показывает Зайцеву неприличный жест рукой.