Впрочем, будь это ЕГО половики, лежавшие в ЕГО квартире, нашёл бы, наверное, Абросимов смысл, но тут половики были не половики, а — носители чужого духа, чужой воли, реальное напоминание о том, что его, абросимовский голос тут не требуется, даже совещательный. Его, Абросимова, просто ставят перед фактом, и всё.

Половики — это факт, и, постояв перед ними, Абросимов ощутимо заводится. Чтобы завестись получше, он углубляет мысль о том, что вот с утра ещё положили половики и ждали, пока он придёт, а сейчас ещё будут пялиться в окно, обыватели чёртовы, хорошо ли хлопает.

Так и есть — тесть выставился в окошке, и Абросимов завёлся уже до упора. То-то славно. А то ведь зевнул сегодня и не провёл профилактическую процедуру заводки ещё на лестнице.

Дело в том, что Абросимов человек очень отходчивый. И какие размеры не принимала бы холодная война между ним и тёшей, он иногда забывался и выставлял своё мяконькое. Тёща же всегда сохраняла высокую боеготовность. Точнее сказать, она, возможно, и войны-то и не чувствовала — чувствует ли танк, когда едет по своим делам и сминает по дороге кустарник, что он с этим кустарником воюет? С Абросимовым она обращалась немного хуже, чем с мужем своим или дочкой; во всяком случае их мнение её не интересовало в одинаковой степени, но они-то привыкши, а Абросимову — невмоготу.

Признавая своё бессилие перед сокрушительным врагом, Абросимов решил хотя бы смягчить удары — не рассиропливаться и быть готовым к отпору в любой момент. Потому, если шёл домой в прекрасном настроении, на лестнице не забывал припомнить какие-нибудь тёщины преступления, чтобы завестись. Дороги назад уже не было, только вперёд, сжав зубы и очертя голову.