Рядом сидела мать, опершись о кровать по другую сторону от меня, так что я оказался словно бы у нее в плену. На будильнике — половина девятого, я уже опаздывал в школу. Мать, должно быть, встала еще часа два назад. От нее пахло знакомым ярко-розовым мылом.

— Думаю, нам с тобой надо поговорить, — сказала она.

И с этими словами закинула ногу на ногу и сложила руки на коленях. Сидела она очень прямо, как Джули. Я чувствовал себя лежа в невыгодном положении и попытался сесть.

— Полежи спокойно одну минуту, — сказала она.

— Я опоздаю! — возразил я.

— Хотя бы секунду полежи спокойно, — повторила она, подчеркнув голосом слово «секунду», — мне нужно с тобой поговорить.

Я лежу, глядя в потолок. Сердце у меня колотится как сумасшедшее, в глазах еще стоят картины из сна.

— Посмотри на меня, — говорит она. — Я хочу взглянуть тебе в глаза.

Я поворачиваюсь к ней. Обеспокоенным взглядом она ощупывает мое лицо, в ее зрачках я вижу собственное искаженное отражение.

— Ты в последнее время в зеркало на себя смотрел? — спрашивает она.

— Нет, — лгу я.

— Знаешь, как у тебя зрачки расширены? — Я мотаю головой. — И мешки под глазами — даже сейчас, когда ты только что проснулся.

Она замолчала. Снизу слышится звяканье ложек — остальные завтракают.

— Знаешь, отчего все это?

Я снова мотаю головой. Она делает паузу, словно собирается с духом, затем наклоняется ко мне и говорит:

— Ты ведь понимаешь, о чем я?

Сердце у меня колотится так, что стук отдается в ушах.

— Не понимаю, — отвечаю я.

— Мальчик мой, все ты понимаешь. Я же вижу, ты понял, о чем я говорю.

Мне остается только смятенно молчать. Суровость ей совсем не идет: в ее голосе появляются неестественные, актерские интонации. Но видимо, иначе говорить на эту сложную тему она не может.