Он часто вспоминал теперь, как однажды, нищим студентом, шел по улице наниматься на работу, а из окна автомобиля летела песня: «Жизнь — театр, Шекспир сказал, и все мы в нём актёры». Дальше он не услышал, авто уехало, но от нечего делать досочинил: «Но есть ещё и зрители, а также режиссёры. Есть гардеробщик с вешалкой и осветитель сцены. А также тот, кто на билет назначает цены».
Осветителем сцены его как раз в тот день и не приняли, не в театр, правда, а на открытую площадку детского фестиваля. Он теперь считал этот случай пророческим. «Назначает цены» — это он и есть. Он не мог тогда знать, кем станет, но как-то из будущего это проникло, просочилось из его триумфальной зрелости в лузерскую неудачливую молодость.
Вспоминалось, вслед за театром, как впервые в жизни увидел такой ценник, ещё школьником, в каком-то чешском переводном журнале прочел статью о том, какая полезная вещь штрих-код, как много в нём информации о товаре. Но ни на каких товарах в своём советском детстве он таких штрих-кодов не видел, сколько их ни рассматривал. Цена тогда была глубоко вдавлена в поверхность книг и кастрюль, как неизменное врожденное клеймо, и мальчик мечтал, что однажды они появятся, штрих-коды сядут на вещи, как ночные узорчатые мотыльки, тогда-то и наступит будущее, и радовался, когда они появились, хотя был уже не ребёнок. Он любил об этом рассказывать в интервью, которые давал теперь каждый день.