Вечером того злополучного дня Голд сразу же позвонил ему, но теперь возникли новые обстоятельства, связанные с бездеятельностью полиции, и их следовало обсудить. Рурке повел себя именно так, как хотелось Голду. Родственник обладал обостренным чувством справедливости и подкупающей готовностью при первом же зове поспешить на выручку; Голд понял это еще в детстве и не раз прибегал к его помощи. Теперь же Голд в одиночку промучился целую неделю, и общество брата было ему просто необходимо. Жена, конечно, тоже переживала, но она не видела того, что видел он. Собака была для нее чем-то абстрактным, да и вообще жена Голда не отличалась склонностью к самоедству.

Как полицейские объясняют свое бездействие? Рурке требовал ответа. Чем оправдывают невмешательство?

— Наличием цепи, — отвечал Голд. — По их словам — послушай только, какое замечательное объяснение, — закон не нарушен, потому что хозяева держат собаку на цепи.

— Но ведь тогда она не была на цепи?

— Была. Просто цепь очень длинная. Думаю, тридцать, если не все сорок футов.

— Если следовать их логике, то, будь цепь длиной в десять миль, этот зверь на законных основаниях мог бы перегрызть хоть весь город.

— Вот именно.

Рурке встал и подошел к венецианскому окну. Приблизив лицо к стеклу, он, нахмурившись, смотрел, как падает снег.

— Настоящие нацисты с собаками. Ничем не лучше. — И, не поворачиваясь, добавил: — Ты говорил с адвокатом?

— Позавчера.

— И что он сказал?

— Она. Ее зовут Кейт Стиллер. Сказала, что полицейские — подонки. Советует выбросить все из головы. Если ее послушать, собака успеет околеть от старости еще до начала судебного процесса.

— Вот тебе и наше хваленое судопроизводство, Брайен, во всей красе. Концы отдашь, пока тебе помогут.

Наверху раздался грохот. Там Анна играла с Майклом, сыном Рурке.

Подняв глаза к потолку, мужчины выжидательно молчали, но плача не последовало, и тогда Голд сказал: