Школа, в которой я учился, находилась недалеко от храма Ясукуни. Трехэтажное железобетонное здание школы было для того времени новомодным, светлым и гигиеничным, но нам оно всегда казалось темным, гнетущим, угрюмым.

Я был никудышным учеником. Мало того, что мои школьные успехи были весьма посредственные – плохо рисовал, плохо писал сочинения, – я к тому же не проявлял способностей в изготовлении моделей самолетов и электровозов, не мог как следует играть на трубе или губной гармонике, а хуже всего давались мне занятия спортом. Я выбывал из игры даже в таких видах спорта, как бейсбол, теннис, плавание, фехтование, в которых, как в марафонском беге, если даже ты недостаточно ловок, но полон желания бороться до конца, чего-то все-таки добьешься. На уроках физкультуры, когда проводились соревнования по баскетболу, я носился по площадке, уклоняясь-от летящего мяча, чтобы не мешать остальным четырем членам команды, и, отчаянно размахивая руками, кричал непонятное мне самому «дон май, дон май»

Я не был даже хулиганом, как многие мои товарищи. После утренней поверки иногда проводился осмотр одежды, и классный руководитель выворачивал наши карманы, проверяя их содержимое – все ученики боялись, что он обнаружит там крошки табака, спички из закусочной, заостренную гарду от бамбукового меча – прекрасное оружие в драках; я тоже дрожал, как они, но совсем по другой причине. Я представлял себе, как ужаснется классный руководитель Аокава-сэнсэй, да и я сам, когда из моих карманов вместе с огрызками карандашей и контрольной работой по математике, за которую я получил кол, посыплются самые невероятные предметы – перепачканные мелом рваные носки, хлебные корки, сопливый платок.

Когда такое случалось, Аокава-сэнсэй без малейшего гнева презрительно смотрел на меня сквозь очки в толстой оправе. А я бывал даже не в силах досадовать или сокрушаться и, чувствуя полную опустошенность, старался не смотреть на него и только бормотал: «Да-а, вот такие-то дела».