Всякий раз, когда меня выставляли в коридор, я размышлял об этой лошади. Может быть, она так же, как и я, ленива и ни на что не способна и за это ее нещадно избивает хозяин цирка? А потом удивляется, почему его лошадь дошла до такого состояния, что вот-вот подохнет. Но все-таки жалеет отправить ее на живодерню и из года в год тащит сюда и ставит подальше от посетителей цирка, чтобы те не увидели ее… Думая об этом, я ловил себя на мысли, что, наверно, и лошадь, вытянув шею и ощипывая листья с каштана, к которому была привязана, шепчет: «Да-а, вот такие-то дела».

Я всегда любил наблюдать за тем, что происходило вокруг меня. Греясь на матрасе, вынесенном сушиться на солнце, я самым серьезным образом думал о том, как было бы хорошо, если б пришли к концу отпущенные мне в этой жизни дни. Иногда в школе устраивались загородные экскурсии – нас учили выкорчевывать деревья, таскать за плечами тяжелые ивовые корзины, а я в это время, бездумно подперев щеку, сидел на земле и неотрывно смотрел, как солнечные блики пляшут на протекающей вдали широкой реке. «Эй, Ясуока! – окликал меня Аокава-сэнсэй. – Что ты там делаешь? Все работают не покладая рук, один ты прохлаждаешься. Разве это честно?» Что я мог на это ответить? Вроде бы куда-то смотрю – и не смотрю. Вроде бы отдыхаю – и не отдыхаю. Молчу – что мне остается делать, – а брови Аокава-сэнсэя изгибаются треугольниками, глаза зло сверкают, и толстая его ладонь влепляет мне звонкую пощечину…

Больше всего на свете любил я прогуливаться у балаганов, построенных в праздничные дни в храме Ясукуни. Для мальчишки моего возраста выставленные там оборотни с длинными шеями-явное жульничество, – состязания боксеров с дзюдоистами особого интереса не представляли. Поскольку празднества приходились на школьные каникулы, дружная компания наших учеников отправлялась в Хибия, Синдзюку, на ревю или в кино. Я же любил развлекаться здесь, в храме. И бродил по саду в людской толпе.