Потом повздорили Фирпо и Демпси, и в каждом доме чесали языки, клокотали от ярости, а затем впали в меланхолию, в которой было столько покорности, что запахло нашим колониальным игом. Маньяра переехали на четыре квартала подальше, что по масштабам района Альмагро совсем не мало; у Делии сменились соседи, семейства Витория и Кастро Баррос о ней позабыли, а Марио по-прежнему видел ее два раза в неделю, возвращаясь из банка. Уже наступило лето, и если Делии хотелось прогуляться, то они шли в кондитерскую на улице Ривадавиа или присаживались отдохнуть на площади Онсе. Марио минуло девятнадцать, а Делии – она не праздновала день рождения, потому что еще не сняла траур – двадцать два.

Маньяра считали, что носить траур по жениху незачем, да и Марио предпочел бы, чтобы скорбь Делии внешне не проявлялась. Ему было тягостно видеть вымученную улыбку Делии, когда она примеривала перед зеркалом шляпу и черный цвет еще ярче оттенял ее белокурые волосы. Она рассеянно принимала поклонение Марио и домашних, разрешала идти с ней рядом по улице, покупать подарки, позволяла провожать себя в сумерках домой и приходить в гости по воскресеньям после обеда. А иногда отправлялась без сопровождающих к своему старому дому, где когда-то за ней ухаживал Эктор. Матушка Селеста заметила ее однажды вечером и с подчеркнутым презрением задернула занавески. За Делией ходил по пятам кот, животные всегда ей рабски подчинялись: то ли любили Делию, то ли она имела над ними особую власть. Бог весть почему, но они к Делии так и льнули. Однажды, правда, Марио заметил, что когда Делия захотела погладить собаку, та резко отпрыгнула. Тогда Делия подозвала ее, и собака (дело было в Онсе вечером) покорно и, вероятно, не без удовольствия подошла поближе.