Вместе с тем они не могли защищать его слишком долго. Сейчас эта тварь отдерет от рукава шмат — и бросится на него вновь. Рад с силой ткнул растопыренной пятерней в налитый бешенством карий глаз. Челюсти собаки разжались, она выпустила рукав из пасти, жалобный визг вырвался из нее, и, мотнувшись вбок, она грянула задом на землю.

В тот же миг, как собака оказалась на земле, мужик с вилами ожил, метнулся к ней — и вилы вонзились собаке в шею, опрокинули ее на бок.

Вопль, исходивший из нее, достал до неба. Собака попыталась вскочить, но мужик навалился на вилы, зубья их, издав хлюпающий скрипящий звук, вошли в собачью плоть, пришпилив собаку к земле. Пронзительный младенческий крик оборвался — голос ей пережало, и теперь из горла у баскервильи, клекоча, лез только хрип. Собака сучила лапами, дергала головой, дергалась телом, из ощеренной пасти на дорогу, съедая снег и паря, потек яркий красный ручеек.

— Па-адла! — подобием клекочущего собачьего хрипа вылезло из мужика. Только у собаки это был хрип смерти, у него хрип натуги. — Я предупреждал! До первого раза!..

— Достаточно! Хватит! Зачем?! — заорал Рад.

— А ничего! Ниче, — с удовлетворением проговорил Павел Григорьич. Он поднял с земли бидон и стоял, держа его у ноги. — А то совсем ее немой распустил. Чуть тебя не порвала, кобыла. Пусть знает, как распускать. Жив? Кости не задела? — посмотрел он на белеющий выдранным изнутри синтепоном рукав Рада.

— До первого раза! Я предупреждал! Я говорил: сажай на цепь! — хрипел на пару с издыхающей собакой мужик.

— Хватит же! — Рад кинулся к мужику, схватился за вилы, но получил такой оглушительный удар в ухо, что его отбросило на несколько метров. И больше ему недостало мужества заступиться за собаку. Мужик размозжил бы его, как бьющуюся об оконное стекло надоедливую муху. — Да мать вашу! — выругался Рад, повернулся и быстро зашагал обратно — откуда они пришли с Павлом Григорьичем, — прочь от места казни, причиной которой, не желая того, и стал.