Нили хихикает, расплескивает чай и взвизгивает, хватаясь за коленку.

— Я из-за тебя обожглась!

— Из-за меня? — фыркает Мири. — Ладно, пей свой чай.

— А что дальше-то было? — Нили трет коленку.

— Примчалась Гитина дочь, шумит, гремит, где мама, что случилось, почему похоронное бюро… Кричит в коридоре на Иланит, рыдает, ругает наше отделение, требует директора… К маме, что характерно, не заходит. Сразу к директору, ага. А на ее голос выходит Гита. Она как раз прилегла передохнуть, и ее разбудили вопли дочери, которая рыдает, почему без нее похоронили маму.

— С ума сойти, — Нили смеется в голос, — ну она успокоилась хотя бы, когда увидела, что Гита вполне жива?

— Если бы, — вздыхает Мири. — Она заорала еще громче. Потому что ее по-прежнему интересовали два вопроса. Первый: почему в отделении творится такой кошмар?

— А второй?

Мири хмыкает и глотает чай.

— А второй — где мамина новая шерстяная кофта…

Нили потягивается и смотрит на себя в зеркало, морща нос.

— Телевизора не нужно, честное слово. Всё есть.

— Не нужно, ага, — соглашается Мири. — Ты еще не знаешь, чем все кончилось.

— Неужели еще не конец?

— Почти конец. Вечером позвонила дочь Доры.

— А ей-то что было надо?

— Она хотела узнать, как получилось так, что ее мать оказалась в похоронном бюро в чужой одежде.

* * *

Исайя осторожно берет Шейлу за талию. И закашливается.

— Ты простужен? — пугается Шейла. — Я аллергик, мне нельзя болеть.

— Нет, нет, — машет рукой Исайя, — я здоров. У меня просто астма.

Шейла гладит ладонью его лицо.

— Как тебя называла мама? — спрашивает она.