Так бы поступил нормальный, трезво мыслящий человек, в здравом уме и твердой памяти, твердо стоящий на ногах, добившийся в жизни успеха и высокого положения, знающий, что почем, нормальный человек. А тот человек был, наверное, не такой, не трезво мыслящий, не твердо стоящий, не добившийся, не нормальный.

В груди у Мелентьева разлилось нежное, уважительное чувство по отношению к неведомому герою этой давней полузабытой истории.

Мимо прошел человек, а навстречу ему — другой человек, они поравнялись, и из их встречи высеклось, подобно искоркам, несколько слов, и до Мелентьева донеслось «мать», «…ий цех» и «рот», и они разошлись и продолжили движение, один ушел вправо, а другой влево.

Под ковш подкатился очередной вагон, и полилась широкая струя оранжевой стали. Полетели оранжевые на черном фоне искры.

Мелентьев автоматически, не отдавая себе отчета размышлял о том, что будет, например, если вот этот ковш сорвется со своих креплений. А что, ведь металл устает, Мелентьев где-то слышал об этом, слышал термин «усталость металла», ведь от такой работы вполне можно устать, эта работа — наклонять тяжеленный ковш — тяжела даже для металла, и что же будет, если ковш сорвется? Потечет расплавленный металл, потечет… Люди, люди… Потечет. Очень горячо, очень… Горячо, ох… Поток расплавленного металла, текущий по грязноватому полу, крики, шипение.

Мимо прошел еще один человек, молчаливый, сосредоточенно идущий в заданном направлении, и до Мелентьева опять донеслось слово «мать».

До автобуса еще долго, еще целых сорок минут. Занять себя, занять. Мелентьев ворочал в уме ментальные конструкции разной степени сложности.

Интересно, для чего требуется наибольшая храбрость — для того, чтобы прыгнуть в ковш с расплавленным металлом, или просто прыгнуть с очень большой высоты, или обвязаться взрывчаткой и взорвать себя, а заодно, раз уж так получилось, и еще кого-нибудь, или ударить президента республики в солнечное сплетение, или направить самолет на дом?..