Концерты происходили обыкновенно под вечер, когда Фокасинов возвращался с работы. В это время солнце садилось за горы, накрывавшие сторожку своей тенью. Вечера в сентябре стояли тихие, спокойные, теплые, временами высоко в небе дул северо-западный ветер, разгонявший облака, шумели вокруг леса, на липах кое-где уже появлялись желтые листочки. Река обмелела, вода стала прозрачной и открыла каменистое русло во всю его ширину. Шоссе покрылось белой пылью, запахло конским навозом. То и дело у сторожки останавливались возчики, привлеченные хриплыми звуками патефона и вкусной колодезной водой во дворе.

— Эй, Фока, что это у тебя за музыка? Чего ты воешь, как баба на деревенском кладбище? — спрашивали они, слезая со своих нагруженных телег с кнутами в руках. Шагали они тяжело, широко расставляя ноги.

— Темные вы люди, — отвечал Фокасинов. — Тут, на этой пластинке, поет знаменитый певец, его весь мир слушает, а по-вашему выходит, он воет.

— Ей-богу, воет. Волки скоро сбегутся.

— Деревенщина! — презрительно махал рукой Фокасинов. — Так уж и быть, поставлю вам народную «Говорила мать Тодорке».

Похваставшись патефоном, он показывал им Чернушку.

— На что она тебе? Убей ее! — говорили возчики, глядя на привязанного зверька с недобрым любопытством.

— Как так — убить? Ведь я же ее из капкана вытащил! — возмущался Фокасинов.

— Зачем она тебе?

— Приручу.

— Здорово! До сих пор еще никто не мог приручить лису. Дождись, когда мех выкунеет, и поленом по голове…

Дорожный мастер недовольно морщился:

— Бросьте! Я человек мягкий, музыку люблю. Как так — поленом по голове? Я ее на волю отпущу. Пусть себе живет.

— Она будет жить, а ты без кур останешься.

— Глаза-то, глаза у нее погляди какие! Ох, заберется в курятник, держись тогда! — И возчики угрожающе замахивались своими кнутами на Чернушку, которая не мигая смотрела на них из-под кучи хвороста.