— Шкура у них сейчас никудышная, — сказал Прихода и сел к очагу, скрестив ноги по-турецки. На босых ногах его были резиновые царвули.

— Хм, шкура! Да она у меня пятнадцать цыплят сожрала! Я уж решил, вы ее убьете, час целый ждал выстрела. Разве ж это дело! — рассердился дорожный мастер.

— То ли сожрала, то ли нет, — сказал Прихода, подняв левую бровь и озабоченно взглянув на свою гончую.

— Как нет? Вру я, что ли?

— Кто тебе говорит, что врешь. Просто неизвестно, сожрала их эта лиса или другая. Здесь их по меньшей мере десяток.

_ Что ж, я не видал ее? Тоже скажешь! Убей ее, вот тогда скажу тебе: молодец! Шкура, говоришь, никудышная. Потому и говоришь, что убить не можешь!

— Панталей, — обиженно возразил Прихода, — я слов на ветер не бросаю. Спроси вот учителя, она ведь три раза на меня выбегала. Если бы я только захотел, я бы из нее решето сделал!

— Точно, — подтвердил молодой.

— Я-то радовался, что вы меня от нее избавите, а они — шкура никудышная!

— У каждого свой интерес, Панталей, — примирительно заключил Прихода, прикуривая сигарету от уголька.

Молодой человек сел возле него и положил ружье рядом.

— Шкура у лисы хороша только в ноябре. В остальное время — брак, — сказал он и лег на бок. Его серые веселые глаза тревожно шарили по шоссе, где осталась его собака.

— Брак — не брак, а я их живьем ловлю! — заявил Фокасинов.

— Кого ловишь? — заинтересовался Прихода.

— Пойди да посмотри.

Учитель приподнялся и бросил взгляд на кучу хвороста. Лисы не было видно, но молодой человек заметил цепь, один конец которой был привязан к дереву.

— Собаку держишь на цепи? — спросил он.

Фокасинов даже не взглянул на него, занятый стряпней.

— Иди, иди, погляди, — сказал он, не сводя глаз с кипящей воды, в которой плясали кусочки лука и помидоров.