Когда ты в полночной темноте прячешься за памятником Кортесу. Когда ждешь его возвращения от нее. Когда он выходит из тяжелых дверей ее дворца в сопровождении трех слуг. Когда при его приближении ты выходишь из-за памятника с рапирой в одной руке и кинжалом в другой. Когда его слуги падают на камни площади. Когда ты медленно убиваешь его, срываешь с шеи медальон с ее локоном, оставляешь его у дверей ее дворца и уплываешь в Вест-Индию кромешить инков в Теночтитлане.

Ничего этого нет. Моя первая любовь осталась в прошлом, а вместе с нею в прошлом осталась и ревность. Лгу. Безбожно лгу. Ревность к тому сопернику осталась и щемит и ноет, как, простите за тривиальное сравнение, давно ампутированная нога. Как давно совершенная и всеми забытая подлость внезапно вызывает болезненное чувство стыда. Эта ревность то прячется, то взбухает, всплывает на поверхность, и в эти моменты ты способен на самые невероятные, непрограммируемые поступки. Способен, но, как правило, сдерживаешь себя.

Новый, 1959 год я встречал в общежитии нашего института в чисто мужской компании. До понимания символики шампанского мы еще не доросли, поэтому пили ликер «Шартрез» (праздник!), заедая винегретом, который взяли в столовой на все оставшиеся от «Шартреза» деньги.

Мы попили «Шартреза», пожевали винегрет, попели приличествующие случаю песни типа «Я не знаю, где встретиться», «Я смотрю на костер догорающий» и «Больше жизни проводит геолог там, где людей не ступала нога». После этого нас потянуло на подвиги. К женщинам. То есть не то чтобы потянуло, но как-то было принято, чтобы Новый год ты провел с девушкой, чтобы второго января в ответ на вопрос о новогодней компании небрежно бросить: «Была одна», да и чтобы, в конце концов, самому поверить, что действительно была одна. Есть и будет до нового Нового года. Если бы я мог предвидеть хотя бы половину последствий той новогодней ночи, я бы залился «Шартрезом», позеленел от винегрета, догорел бы с костром догорающим, но не вышел бы из комнаты! А может быть, вылетел бы как пуля, снова помчался вниз на танцы и снова прокрутил бы все сначала. Как прокручивает все это моя память вот уже несколько десятков лет.