– Только не говори мне, что ты тоже хочешь! Можешь лететь, хоть завтра, но этот остров мой, – закончила Света.

– Почему это? – обиделась Алка.

– Нипочему. Мой – и все. Когда я разбогатею, я куплю его вместе с маяком.

– Со смотрителем, ты хочешь сказать?

– Нет. С маяком.

– Зачем тебе маяк без смотрителя?

– Ты права, – задумалась Света. – Но смотрителя мне не купить ни за какие деньги. Он не продается.

– Когда ты уехала, – сказала Алка, – я хотела посмотреть, где ты и с кем, но не смогла. Мне тебя загораживали. И я подумала, что человек, с которым ты сейчас, умеет ставить защиты. Вполне вероятно, что он

“пограничник”.

– Ты так думаешь? Нет, только не это. Тогда все это просто сон о другой жизни. Иллюзия.

– Я съезжу и все выясню, ладно? – попросила Алка.

– Ты опять взялась за старое, /Ятоже./ Как это раздражает, ты даже не представляешь!

– А раньше не раздражало…

– И раньше раздражало. Пойми, не бывает общей жизни, у каждого она все равно своя. В том же месте, с тем же мужчиной у тебя будет другое.

– И хочу другого.

– И розу он уже срезал…

Алка вместо ответа грустно улыбнулась.

– Очень красивая, но огромная. Такую даже не засушить.

– Я покрою ее воском, сфотографирую, и ты отвезешь ему снимок.

– Ура.

Вернувшись домой, Света занялась приборкой. Вещи без нее уже впали в уныние, но крепились, подражая хозяйке. Вещам лучше быть ободранными кошкой, разбитыми детьми, расшатанными или сожженными в буржуйке, чем брошенными. Иначе в них нет никакого смысла, да и в жизни людей, их создавших, тоже. Потому что вещь – это ты и есть. Один – восковая роза, другой – атомная бомба. Жил когда-то человек по фамилии

Оппенгеймер, он, прежде чем сделать бомбу для Хиросимы, назвал ее именем своей матери – так с ней сроднился. Ты и твоя вещь – одно и то же, и лучше всего это видно по одежде, ведь она повторяет твой силуэт, форму плеч и длину рук.