И Пилия подкрепил слова новой оплеухой, а майор двинул телефонным справочником Кукусика по темени. Зубы у того клацнули, он запнулся и уронил голову на стол. Но Пилия за шиворот поднял его и как следует встряхнул.

Кукусик, выкатив глаза, залепетал:

— Какие бабушкины трусы?… За что?… Где адвокат? Папа-мама? Сейчас перестройка, гласность…

— Что-о? — взревел майор. — Перестройка? Вот тебе перестройка! — И он смачным жестом указал на свою ширинку, а Пилия со словами:

— Вот тебе гласность, ублюдок! — огрел звенящими наручниками морфиниста по почкам.

Тот, пискнув, повалился на пол. При звуке упавшего тела дежурный тапир открыл глаза и, обалдело оглядев помещение, опять закрыл их. Убийца Амоев, замерший на миг, продолжил свой звериный крутёж. Ботинок Пилии уже завис над морфинистом, но майор жестом остановил его:

— Подожди! Может, он одумался? Он мне, ей-богу, кажется неплохим парнем. Ну-ка, посади его за стол. Кто твой отец, Кукусик?

— Управляющий трестом… Дайте я ему позвоню! — с надеждой прохлюпал Кукусик с пола.

— Никуда ты не позвонишь, пока на наши вопросы не ответишь. Я тебя лично в подвале придушу! Ты же барыга из барыг: пол-Союза отравил! Задницу надо тебе проткнуть шампуром, а яйца в мангале испечь! Любишь печеные яйца козла?… Будешь у нас вешалкой! — Пилия опять, теперь уже слегка, ткнул его ногой.

— Кого я отравил? Какой я барыга? — Кукусик сложил молитвенно руки, обращая с пола окровавленное лицо к майору. — Какая вешалка?

— А такая, на которую все дела вешают! Все висяки нераскрытые! — охотно объяснил майор.

— Мы все знаем, вас всех закладывает наша наседка, мы все про всех знаем, — сказал Пилия, закуривая. — Сообрази сам, как я оказался в том подъезде? И именно в это время? Как раз на Третьем Массиве?