Я тогда жил на втором этаже и по ночам не мог спать из-за грохота автобусов. С двенадцати ночи до двух, до половины третьего, пока не заканчивалось движение (автобусный парк был в конце нашей улицы) я лежал с открытыми глазами, стараясь не видеть низкого потолка, иногда, как мантру, повторяя слова из одной великой книги.

«Когда мы творим жизнь, мы совершаем много жестокостей и много жестокостей совершается над нами… Есть жестокость и болезненность во всяком процессе развития, во всяком выходе из состояния покоя и бездвижности, во всяком восхождении…»

Повторяя наизусть слова, избегая контактов, разрывая связи, теряя последних друзей…

Так было и в ту ночь, когда без двадцати три смолк рев мощных «мерседесов» и настала какая-то странная тишина. Я был абсолютно один в этой своей комнате, в этой жарко натопленной комнате, которую я снимал всего за сорок баксов. И вдруг понял, чего, быть может, эта великая книга от меня и хотела: что мир вовне никогда не изменится и что он всегда будет мне враждебен, всегда будет сильнее, но что и у меня будет оружие, единственное оружие, если только я смогу его в себе назвать. Я встал и, как первый Адам, посмотрел на себя в зеркало. Да, сука и гад, но ведь невинная же сука и гад невинный. Я осмотрел себя, напряг мышцы и усмехнулся, ежедневный бег и тренировки, и мы еще посмотрим, кто кого. Я приподнял свой фаллос, слегка натягивая кожицу и внимательно вглядываясь в его античную, оттененную светом настольной лампы, прямизну. Я хотел было уже лечь и ждать, когда стрелки покажут ровно три, ведь мы договорились на три, и почему-то снова подумал о том мальчике. Бедный мальчик, лучше, если бы ты все также проносился в вагоне поезда, в туннеле своей мечты, разглядывая сидящих напротив барышень, выбирая, если бы Бог тебе послал, с какой из них, с этой, с той или вон с той. Кого бы ты выбрал из этой троицы, предугадывая, как это будет? Нет, смерть того мальчика была и мне не по душе.