– Вспомни наш последний разговор, – тихо сказал тогда он.

– Я помню, – ответил я.

Он помолчал, а потом вдруг спросил:

– А что если я любил тебя?

Мне оставалось только мрачно усмехнуться.

– Теперь ты понял, что полюбил свою смерть?

– Алкивиад.

– Плевал я на Алкивиада.

– Но ведь и ты любишь Древнюю Грецию?

– Как женщину.

Я прекрасно помнил ту сцену, когда он пришел, точнее, когда я сам пригласил его, мне нужен был помощник в моем безнравственном механизме, ведь надо же было как-то обманывать буржуа и тырить у них из кармана. Все это, конечно, выражения фигуральные, но деньги я и в самом деле у них крал, умело маскируясь под эдакого денди, разве только без котелка и без длинной коричневатой таксы. Мой Большой Взрыв рано или поздно должен был прозвучать, и кто-то же должен был помогать мне тянуть проводки к Моей Адской Машине. В конце концов, у него было воображение, у этого мальчика.

– Сашенька, – сказал я ему тогда, – садись в угол.

Он улыбнулся, поправил очки и сел.

– Две тысячи долларов, – сказал я. – Постараемся управиться за неделю. Ну, как?

Он робко заулыбался и покраснел. Я почему-то подумал, что у него очень маленький член, и представил, как он присаживается на корточки. Да нет, я не хотел его обидеть, и постарался сдержать поток своих образов.

– Я согласен, – тихо ответил он.

– Ангел света, рожденный, чтобы ненавидеть, – усмехнулся я.

– Что?

– Так, ничего.

И, меняя интонацию, я спросил его:

– Ну-с, что ты будешь есть?

– То же, что и вы.

– Пр-ра-вильно! То же, что и я! – радостно выкрикнул я. – А как ты думаешь, что я ем?

– Что? – переспросил он внимательно.

– Говно! – сказал я, доставая из холодильника тарелку с супом и выливая его в кастрюлю (там уже плавала голубоватая куриная нога). – Ну, будешь говно?