— Мне, знаете ли, тоже довелось участвовать в этом, — задумчиво сказал Глотов. — Зимой сорок третьего, тоже на Ладоге. С тех пор я не театрал, — он улыбнулся. — А болит частенько ниже колена до сих пор. В пустоте… Внутри деревяшки… — Любовь Львовна напряглась… — Интересно было бы пообщаться с вашим мужем, — продолжил тему Глотов. — Исключительно любопытно…

Любовь Львовна внезапно засобиралась:

— Он сейчас занят очень, к сожалению. Роман заканчивает и повесть. Нам уже пора… — Она растянула губы в вежливой улыбке. Глаза же смотрели на нового соседа не по-доброму. Разговор про Ладогу ей не понравился и сосед тоже. Пока они шли к дому, Левка спросил у матери:

— А папа какой роман пишет, про чего?

Любовь Львовна одернула:

— Роман и повесть. Не приставай.

Начальник Глотов приснился Леве в первый раз в ночь после этого чая из самовара. Вернее, это был не Глотов. Это был человек с его лицом, с такой же деревяшкой под брючиной, но только сильно небритый. Он долго поднимался по лестнице к нему наверх, скрипя по пути кожаными лямками протеза, потом приоткрыл дверь к Леве и улыбнулся:

— Привет!

Лева хорошо запомнил, что совершенно не испугался во сне, а только удивленно спросил дяденьку:

— Вы кто? Глотов?

Дяденька снова улыбнулся:

— Можно и так сказать… А вообще я грек.

— Какой грек? — не понял мальчик. — Который через реку? В реке рак?

— В реках раки не очень любят водиться. — Дяденька присел к нему на кровать, протез торчал в сторону и упирался в дощатый пол. — Раки все больше в озерах водятся. У нас на Ладоге много их было. Мы их на мормышку все больше. Или на кивок. У нас их пекут на открытом огне и едят с салатом из брынзы и маслинами. Вкусно-о-о-о… — Он зажмурился.

— А у вас это где? — не понял Лева. — Где греки все? На Ладоге? У папы в спектакле тоже про мормышку и крючок было. Но там война у него. Они там раков не ловили. Там другое было, про блокаду.