Однажды вместе с Викой видели его по телевизору. “Как вы похожи, – сказала Вика.

– Жуть”. И ему тоже было жутко осознать, что где-то живет чужой человек, подаривший ему жизнь. А лет через двадцать он сам станет вот таким. Вот такие языки залысин лизнут ему голову. Вот такие складки задрапируют нижние веки. Вот так он будет облизывать сохнущие губы. Разве что не сможет вот так рассуждать про историческую судьбу гуннов, про взаиморождение, про перекрестное опыление культур – и за это его не покажут по телевизору.

Тетя Люда – давняя мамина подруга. Когда-то учились вместе на мехмате. После университета подруг-отличниц пригласили в засекреченный городок с номером вместо названия, в комариные царства посреди сосновых лесов. Мама с годовалым младенцем Юсей на руках отказалась. А Люда уехала. Теперь вот в Москве.

Они надолго потеряли друг друга, бывшие отличницы мехмата. Пару лет назад тетя Люда разыскала маму. Все это время пишет и звонит, приглашает в гости.

Заманивает то рассказами о грибных прогулках, то обещанием сводить в Большой театр. Жизнь ее в засекреченной глуши прошла без семьи. Да и в Москве не задалось. “Был кто-то, недолго”, – бросила как-то мама, в очередной раз рассказывая ему о тете Люде. И плечом пожала. И в этом жесте будто соприкоснулись две судьбы. Одна началась буднями матери-одиночки в полуразвалившейся общаге с общей душевой и туалетом – и вот увенчалась одиночеством училки-математички из интерната для трудных подростков, которая живет на нищенскую зарплату и редко видится с внучкой. Вторая началась совсем иначе, с парабол и синусоид, с секретных железяк для оборонной промышленности, а привела, кажется, туда же – в одиночество, пусть и подслащенное столичной пропиской в трехкомнатной сталинке.

Мама приехала ровно в семь.