Он не мог ответить. Так что жизнь в России привык представлять безлиственной, во всем же остальном мире, куда бы он ни попал, его встречали сады.

Вертушка, легкомысленно кружась в центре лужайки, постреливала струйками по головкам цветов. Небо над садом являлось продолжением уже давно известного ему неба, но, как всякое продолжение, гораздо-гораздо интересней, оно обещало развязку.

– Так вы музыкант? – спросил муж, доброжелательно глядя на него.

– Какой там музыкант!

– А,- понимающе ответил муж.

Больше им говорить стало не о чем, но тут пришла Аби.

– Он у нас богатый наследник,- сказала она.- Тетку его во

Франции зарезали. Ты не рассказывал?

– Неужели зарезали? – заинтересовался муж и снова повернулся к мальчику.

– Да, убили. Но она мне совсем не тетка.

– А ты расскажи, расскажи. Тебе интересно, Роби?

– Обожаю истории про убийства,- ответил муж.

И снова подумал мальчик, что не стоило так легкомысленно соглашаться приезжать, но что делать, что делать?

Под каким-то предлогом он ушел в дом, послонялся по своей новой, похожей на маленький спортивный зал, комнате, взглянул в окно и увидел, как Аби о чем-то оживленно рассказывает мужу, указывая в сторону дома, а тот слушает с любопытством, не забывая при этом поглаживать ее руку.

И все-таки, если не пытаться понять, какую ты играешь роль в этом мире, Америка вызывала к себе расположение. Такой удобный расхристанный драндулет, на котором мчишься по жизни. Он предназначался всем, были бы деньги.

– Смотри! – кричала Аби, когда они мчались по шоссе совсем не в драндулете, а в спортивном “альфа-ромео”.- Подними голову! Ведь это ты? Почему ты скрыл, что бывал в Америке раньше?

Над ними непостижимо высоко на фоне солнца улыбался с рекламного щита мальчик со всем радушием, на которое способно детское сердце. В поднятой руке он демонстрировал миру банку с колой. И в этом мальчике он сразу узнал себя.