Вот нищий пристает к нищим. Он просит у них милостыню – что они подадут ему? Вот двое, на кривых курьих ногах по вине узких до колен гетр, скачут друг на друга, у одного из портфеля под мышкой сыплются бумаги – что они не поделили? Вот женщина трясет с балкона второго этажа одеяло на голову другой, которая чистит рыбу,- кто станет эту рыбу есть?

И, наконец, синагога, в ней – служба, я не могу войти туда с непокрытой головой, даже платка у меня нет.

– Не одолжите ли газетки? – спрашиваю у еврея, выскочившего оттуда на минуту, чтобы сплюнуть, но он, обдав меня презрением, возвращается. Счастливец!

И когда уже, совершенно смущенный, я стою, как чужой, посреди еврейского двора и озираюсь, рядом со мной оказывается молодой хасид, очень красивый. Он чем-то напомнил мне моего дядю, который умер тридцатилетним тихо и беспричинно среди бела дня. И потому весь дальнейший разговор я стараюсь быть предупредителен к нему.

Лаская бородой, он склоняется ко мне:

– Вы еврей?

– Еврей,- отвечаю я.

– Это видно,- говорит он тихо.- А откуда? Где родились?

– В Праге,- отвечаю я.

И тогда он задумывается, прежде чем задать следующий вопрос, вглядывается.

– Родители ходили в синагогу? – спрашивает он наконец.

– Да,- отвечаю я.

Он успокаивается и восклицает:

– Значит, молитву вы знаете?

– Не знаю,- отвечаю я.

– Ай-я-яй,- жалеет он меня.- Тогда повторяйте. Шма Исраэль, адонай элоэйну, адонах эхад! Повторяйте!

Я повторяю, он сокрушен полным отсутствием слуха и недоволен, качает головой.

– Нет, вы действительно еврей?

– Ну, конечно,- отвечаю я.

– И бар-мицва у вас был?

– Был,- неожиданно для себя вру, и тут он становится подозрителен, важен и придирчив.