— Вы меня напугали,— сказала она, схватившись за сердце, но все же отдала Юну зонт; он освободил заклинившее кольцо, раскрыл полотнище. Эту встречу он тщательно продумал, заранее заучил реплики — и вдруг все забыл.

— Наверно, о мире пел? — продолжил он беседу и кивнул в сторону певца, как раз втискивавшегося в машину пастора, который взялся отвезти его к парому.

— Да,— засмеялась она.— Репертуарчик на любителя.

Юн жил напряженной сексуальной жизнью. В основном он управлялся с этим собственноручно, на чердаке, с помощью стопки порножурналов. Перед женской красотой in natura, как сейчас, он совершенно терялся: красота не для него. Тут ему никогда ничего не перепадет. Не родилась еще такая красавица, чтобы взглянула на Юна и обомлела от любви,— впрочем, и дурнушки такой тоже не

нашлось. Он читал в журналах о толстухах и уродливых и сочувствовал им всей душой. Но братство некрасивых — это не общность, а сумма затравленных одиночеств, здесь каждый идет ко дну сам по себе.

— Я тут живу,— представился он, кивнув в ту сторону, откуда надвигались дождевые тучи.— Охочусь в окрестностях…Да… На водопроводе работаю. Вы Лизу помните? — Он взял себя в руки и перешел к делу.— Я потому хотел поговорить с вами, что в вашей газете много о ней писали.

Журналистка медлила с ответом. Они одни, кругом темнота, и до привычного ей мира далеко, как до луны.

— Лиза? — пробормотала она, играя ключами от машины.— Нет, что-то не помню. И вообще, я очень тороплюсь. Может быть, обсудим это в другой раз?

— Она уехала в Копенгаген учиться на балерину. Вы об этом писали.

— Да, что-то такое припоминаю. Она с завода на севере острова, так ведь?

— Да.

— Дочь заводчика, насколько я помню.

— Да. Моего возраста. Волосы длинные, черные, примерно до сих пор.— Юн показал на ее воротник. Они стояли уже не под крышей, а под открытым небом, она под зонтом, он поодаль, чтобы не показаться навязчивым. Журналистка махнула было рукой, приглашая и его под зонт, но как-то вяло, и он остался стоять под дождем.