Спустя какое-то время он поднялся на ноги. Водолазы тоже. Они стояли в лодке и тихо переговаривались. В воде под ними колыхалось что-то, похожее на белое тело; виднелись рука, пальцы и темная шевелящаяся масса, волосы, должно быть.

Юн нервно хихикнул, потряс головой, поморгал, но картина не изменилась.

Водолазы перешли от слов к делу: один стал осторожно выбирать трос, второй втащил на борт мешок с песком, служивший грузилом для трубы. Описав широкую дугу вокруг тела, они подцепили багром старый крепеж, отсекли оба конца от бухты троса, обвязали ими мешок с песком, затянули узел и сбросили все это в воду — ему было видно каждое их движение. Пятно под штевнем пропало.

Тишина над озером сгустилась. Водолазы сидели в лодке и курили. Потом погребли дальше, как будто ничего не случилось.

По лужам и мокрой траве Юн ужом проскользнул на задворки разрушенного хутора. Прополз по камням, крадучись поднялся выше, в березняк — и скрылся из поля зрения водолазов.

Домчался до дома. Его записка по-прежнему лежала на кухонном столе, никто ее не прочитал. Слюна во рту отдавала соленым железом, одежда воняла потом и болотом. Всю дорогу у него было дело — надо было бежать. Теперь он стоял неподвижно, зато внутри все клокотало.

— Даже сейчас тебя дома нет,— с упреком сказал он в камеру.— Какая же ты сестра, если вечно занята, где-то пропадаешь?

Юн отшвырнул гусей, ружье и стал бегать кругами перед мертвым объективом. Он плакал, выл от страха и отчаяния — кто-то преследует его. Пометавшись так с полчаса, Юн рухнул на стул и провалился в сон, но через минуту снова вскочил, стал раздеваться.

Он посмотрелся в зеркало, потом поглядел в окно — день был чудесный, похоже, один из лучших дней этой осени,— на гусей, на застывшую на разделочном столе кровь, на новое ружье, видеокамеру… Да, здесь его дом — что с Элизабет, что без нее. И тут все как всегда. Все спокойно. Можно ложиться спать.