Иногда я протестовал. Ко мне обращались: “Жилец ”. “Я не жилец ”,- отвечал я сурово.

В шестом классе в гостях у Оли Кашицкой я впервые увидел словарь Даля. Полюбопытствовал. Не найдя слов неприличных, ни того, ни другого, ни третьего, открыл на “ жильце ”. Так вот кто такой жилец.

“Кто жив, кто живет или кому еще суждено жить ”.

Хорошо это или плохо? Пожалуй, с этим можно смириться.

Хуже: “Постоялец, нанимающий помещение ”. Еще хуже:

“Паренек для прислуги ”.

Неясно, как относиться к – “ уездному дворянину, жившему при государе временно ”. Вроде бы дворянин – вполне сносно, но почему “ при ” и каком еще государе?

Сотрясенный мой мозг алкал безмятежности. Сотрясенный мой мозг алкал, говорю, безмятежности, а тут такие события.

Вот и я теперь: кого не спроси (всех, кто помнит еще) – до мельчайших подробностей помнят День Великого Катаклизма.

Мне же нечего вспомнить.

В больнице им. 25-го Октября встретил я день 19 августа, и тем он запомнился мне, что сильно тошнило. 20-го тоже сильно тошнило, и 21-го тоже тошнило, но меньше, не так уже сильно. Потому что кололи магнезию. Мировые силы сходились в единоборстве, решались судьбы народов, а мне, равнодушному к их судьбам, кололи магнезию в задницу – такое ужасное несоответствие!

Прежде чем уколоть, сестра сообщала обязательно новость: дан такой-то приказ, ультиматум такой-то отвергнут, Борис

Николаевич почему-то с броневика обратился к народу.

Тошнило. С победой демократии перестало тошнить, и я снова почувствовал желание что-нибудь съесть; но, странное дело, когда я потом, по прошествии дней, месяцев, лет, видел на телеэкране лица героев, особенно то, одутловатое, с выражением отеческой заботы, сразу припоминался нервный, неровный сестрицын голос и начинало поташнивать.

В те дни я и не думал вникать в происходящее, я вообще старался не думать. Просто не думалось – вот и вся моя мысль.