“Чай пить пойдешь? ” – кричала снизу Екатерина Львовна, сбивая меня с какой-нибудь оригинальной мысли. Если чего не жалел я, так это мыслей своих, тем более оригинальных.

Ничуть.

Поднимался с матраса – и вниз по ступенькам: скрип, скрип.

У нее ужасно скрипели ступеньки.

С Екатериной Львовной мы сразу поладили. Она очень боялась грабителей. Уверенность в том, что живой кто-то дышит поблизости, избавляла Екатерину Львовну от ночных безотчетных страхов.

Она выписывала “Известия” за то, что там печатали о погоде по всей стране, и в целом придерживалась правильных взглядов. Вот, скажет, намерен к нам Солженицын вернуться . Хорошо-таки. Хорошо. А то вдруг за чаем процитирует

Горбачева: “Свобода стала уже высшей ценностью… ”

“Армия-то, считай, на пороге реформ… ”

Или так: “Нет, – говорит, – слишком большие мы, слишком громадные… Надо нам поделиться на сорок частей – и дело с концом… Вся беда от того, что у нас одно государство ”.

Спросит порой: “ Ты что хочешь от жизни? ” Отвечаю:

“Трудно сказать ”. Помолчим. “А вы? ” – “А я справедливости ”.

Возьмет нож и начнет на разделочной доске делить гуманитарную помощь из объединенной Германии.

Сенная площадь – вот стихия Екатерины Львовны. Когда узнала она, что я продал книги, очень обрадовалась и с жаром меня похвалила: “Молодец. Молодец! Так и надо. Надо все продавать. Теперь все продается”.

Еще весной Екатерина Львовна поделила имущество по категориям – с таким расчетом, чтобы хватило на 500 дней

(именно за 500 дней предполагалось тогда построить капитализм в России), и понесла в соответствии с разработанным графиком личные вещи на знаменитую барахолку. Насколько я понимаю, Екатерина Львовна капитализм представляла как раз коммунизмом, куда можно войти без имущества.

Предпринимательницы вроде Екатерины Львовны, жившие рядом, обносили ряды бутербродами и блинами. К моему появлению в ее доме Екатерина Львовна уже всерьез подумывала о блинах.