” следовало бы добавить. – Только соседям не передавайте, у нас плохие отношения”. (Под “ соседями ” я подразумевал жену с ее не скажу кем.)

“Понимаю. А может, у вас по музыке есть что-нибудь? Я печать имею в виду… Нет? Хотя бы школы какой-нибудь музыкальной? ”

У меня ничего по музыке не было, ничего музыкального, даже слуха не было, не то что школы, – о чем я и доложил

Долмату Фомичу, сам не знаю зачем. Медведь, сказал, наступил на ухо. “Вот уж не поверю, музыкальный слух может развить каждый ”.- “А я не могу. У меня патологическое отсутствие слуха ”.

Я не обманывал. Я не чувствую ритма. Я не способен отхлопать на ладошах пять слов по слогам. Спеть что-нибудь

– Боже упаси! Не способен танцевать. Буду наступать на ноги. Да еще не в такт. Самое невероятное: мне снятся музыкальные сны, а иногда (и нередко!) звучат в голове мелодии – знакомые, полузнакомые и, главное, совсем незнакомые, я слышу их!.. Но чтобы воспроизвести, хотя бы самую простенькую… никогда в жизни!.. Даже “ Чижик-пыжик

” спеть не могу. Полное отсутствие слуха.

Я так и сказал. Вообще-то я человек скрытный, но не знаю сам, зачем-то я разоткровенничался.

“Выходит, внутри вас живет музыка? ” – спросил Долмат

Фомич, привстав (его остановка). “Живет, да не выходит! ”

– Я засмеялся. “Гений! Гений! – восхищенно воскликнул мой собеседник. – Ну мне пора ”.- И, пожав руку, выскочил из троллейбуса.

В Солнечном я был недолго. Встретился со своим нетерпеливым кредитором (о чем рассказывать неинтересно) и отдал ему почти все деньги, вырученные за Достоевского, – расплатился. На душе посветлело.

Того, что осталось, хватило еще на две бутылки “Стрелецкой

” – по самой что ни на есть коммерческой цене (не по талонам).

На Достоевского, на тридцатитомного, полного, академического, можно было бы жить больше месяца, если б не долг. А месяц был август. Краснели гроздья рябины.