А Полина вечерами тихо рисовала, всегда почему-то стоя, у себя в комнате. Валерий с интересом рассматривал ее рисунки: по бумаге летели сказочные хвостатые пернатые, отдаленно напоминающие страусов, мчались какие-то резвые зубастые хищники — нечто среднее между тиграми и пантерами. На каждом листе — по зверюшке.

— Дурацкое пристрастие! — ворчала Олеся. — Бумаги на тебя не напасешься! И почему ты не сядешь?

Полина молчала, дорисовывая очередной великолепный хвост.

— Кого ты изобразила сегодня, Поля? — спрашивал Валерий.

Девочка неопределенно улыбалась и пожимала плечиками. Ее голосок звучал как хрустальный и рассыпался в воздухе нежными нотками. Говорила она с материнскими интонациями прирожденной учительницы, слегка снисходительно и поучающе.

— Понимаешь, я придумала нового зверя. Он бегает и скачет. Только у него пока нет имени. Но я очень скоро его назову и тогда расскажу тебе о нем гораздо больше.

Забавная, действительно напоминающая чем-то мартышку, как называл ее ласково Глеб, девочка всегда умела ответить так, чтобы уйти от ответа. Похоже, ей передалось по наследству это качество деда и матери. И никогда не задавала никаких вопросов. Словно ей с рождения стали известны ответы на бесконечные "почему", до сих пор мучающие директора.

Склонившись над столом, Полина иногда пела на свой собственный мотив:

— Лошади быстро скачут, лошади скачут вперед!

— Ты сама выдумала свою песню? — спросил Валерий.

— Я никогда не выдумываю песни, я этого не умею! — строго и серьезно ответила девочка, не оборачиваясь. — Здесь все правда: лошади быстро скачут, лошади скачут вперед!

Это действительно была правда. Малахов смутился. Олеся хихикнула у него спиной.

Иногда Валерий ловил себя на желании выспросить у маленькой Полины, как ему жить дальше. Он почти не сомневался, что девочка тут же четко и обстоятельно ответит и развеет его сомнения и страхи. И начинал сам над собой смеяться и подозревать себя в легком безумии.