– Так вот как выглядит Кузенков глазами мастера? – как бы даже удивленно спросил он. – И у мастера поворачивается язык говорить все это при руководстве завода? Мне объявлена война – так прикажете считать, Валерий Борисович Сопыряев?
Наступила тишина, которую нарушали только шаги директора да большие настольные часы. Пол кабинета заметно вздрагивал – это было отзвуком огромного завода.
– Ну, вот что, товарищи! – сказал, подойдя к мастеру, директор завода. – Будете ли вы мириться, будете ли по-прежнему портить друг другу нервы, но завтра вечером заказ должен быть выполнен. Ответственность возлагается на вас, товарищ Сопыряев.
Рабочий и мастер спустились в цех одновременно, за ними на тележке, а потом на крюке крана двигалась двухпудовая деталь, загадочная до беспокойства: то ли от громадного механизма, или сама – непонятная машина. Когда и они подошли к рабочему месту Кузенкова, деталь уже висела над ним, едва покачиваясь. Кузенков попридержал мастера за рукав спецовки.
– Ты все понял, Сопыряев? – спросил он со снисходительной улыбкой. – Работу делает Кузенков, а отвечает за нее мастер Сопыряев. До тебя это дошло?
– Как это случилось, что мастер обращался к рабочему на «вы», а рабочий употреблял разухабистое «ты», Валерий Борисович сразу не заметил, потом заметил, но пропустил без замечания, а ныне и уже привык к нагловатым интонациям рабочего.
– Значит, делаю я, отвечаешь – ты, – продолжал Кузенков. – Нельзя ли по этому случаю не видеть бутылку с пивом, сделать вид, что не замечаешь моего опоздания, и уж, конечно, не заставлять меня делать работу, которую легко выполняют в любом кружке юных техников… Морщишься, мастер, не хочешь идти на попятную. А?
– Чего вы хотите от меня, Кузенков?
– Мирного существования хочу. Давай жить по-отдельности. Я не лезу в твои дела, ты не лезешь в мои. Это же не жизнь, а малина! Утром вежливо здороваемся, вечером расходимся, довольные друг другом… Ну, Валерий Борисович, по рукам – и все хвори позабыты!