Смерть мэра действительно расстроила Георгиса. Характер у покойного был неровный, строптивый и высокомерный, и они не очень-то ладили, но сейчас, прощаясь с вдовой, Георгис искренне прослезился, а потом поцеловал Маркелоса и брата покойного мэра, Тасиса, с которым у Георгиса не раз бывали крупные стычки. Домой он шел печальный — чуть не плакал, И вдруг из темноты до него донеслись чьи-то голоса.

Голос Трифонопулоса он различил сразу. «Постой, постой, — сказал себе Дондопулос и остановился. — Что же это здесь творится?» Во втором собеседнике он узнал Филиппа, а по долетевшим обрывкам фраз тотчас догадался, что именно происходит в темном закоулке. «Вот тебе и на, — пробормотал Георгис, — а я, идиот, витаю в облаках!» И он незамедлительно спустился с облаков на землю.

Бесшумно (Георгис был высок, худощав и очень легок в ходьбе) он подошел как можно ближе к дому Филиппа и слышал теперь почти каждую фразу.

— На кого ты обопрешься? — спрашивал Трифонопулос Филиппа. — На чью помощь рассчитываешь? На своего друга Аргиропулоса? Да он первым же тебя и продаст! На Арабатзопулоса! Эх ты! Сегодня утром он обещал проголосовать по моей указке! Два его векселя у меня, и, стало быть, дело тут ясное!

Трифонопулос начал перебирать всех членов совета по очереди.

«Сейчас скажет про меня» — приготовился Георгис.

И в самом деле, старик произнес его фамилию.

— Об этом ты даже не думай, — презрительно сказал Трифонопулос. — Скинь его со счетов. Он у меня привязан крепко, пусть только попробует выкинуть какой-нибудь номерок!

«Паршивый старикашка! — оскорбился Георгис. — Неужели никто не сломает ему челюсть?»

Филиппу Трифонопулос не давал раскрыть рта. Каждый раз, когда тот пытался вставить словечко, старик перебивал его и снова бросался в атаку. «Имей в виду, — угрожал лесопромышленник, — сраму не оберешься! Все, что я тебе рассказал, напечатают газеты, и тогда скандала не миновать!»