Родька кивнул головой, опустил глаза.

- Это бабка тебе то украшение надела?

- Они меня в школу не пускали, - наконец выдавил из себя Родька.

- Значит, и мать тоже?

- Тоже...

Прасковья Петровна поднялась, тяжело опуская на пол сапоги, прошлась из угла в угол. Объемистая, в вылинявшем жакете, она среди всей обстановки - письменного стола, дивана, жиденького стула, приставленного к стене, - казалась неуклюжей, случайной, грубой, человеком, которому место где-то возле скотного двора, на поле, а не в тесном кабинете. Родька же, следивший за ней исподлобья, видел только одно: Прасковья Петровна сердится, но, кажется, не на него, Родьку.

- Креститься заставляли? - спросила Прасковья Петровна.

- Заставляли.

- А ты не хотел?

- Не хотел... За стол не пускали.

- Так.

Снова несколько тяжелых шагов из одного угла в другой.

- Ладно, Родя, уладим. Я поговорю с твоей матерью. Сегодня же... Вот два урока проведу и схожу к вам.

Подошла вплотную, взъерошила ладонью сухие, упрямые волосы на Родькиной голове.

- Все уладим. Только, братец, больше кулаки не распускай. С Лупцовым надо помириться. Вот мы его сейчас сюда вызовем.

Через пять минут в дверь бочком вошел Венька Лупцов, сразу же отвернулся от Родьки. Нос у него распухший, красный, выражение лица оскорбленно-постное.

- Гуляев хочет извиниться перед тобой, - объявила Прасковья Петровна. - Подайте друг другу руки, и забудем это некрасивое дело... Ну, что, Родион, сидишь? Встань... Быстро, быстро, сейчас звонок подадут...

Венька и Родька вместе вышли из учительской. В коридоре, по пути к своему классу, пряча глаза друг от друга, накоротке переругнулись.

- Зараза ты! Драться полез! Чего я тебе сделал?