Без тени настороженности отец Дмитрий склонил седую голову, выражая на своем лице лишь одно - полнейшее внимание.

- Я как неверующая помню, что в нашей стране сохраняется свобода вероисповедания. Никто не может запретить человеку молиться какому угодно богу. Но и насильственное принуждение к верованию запрещается.

Отец Дмитрий с готовностью покачал головой: «Так, так, верно». Бабка Грачиха, ничего не понявшая из речи учительницы, - «свобода вероисповедания», «насильственное принуждение», - почуяв, однако, недоброе, сердито переводила свои кошачьи глаза с отца Дмитрия на гостью.

- А здесь, в этом доме, - продолжала Прасковья Петровна, - на моего ученика, пионера, силой надели крест, силой заставляют молиться...

- Это, сударушка, не твое дело! - резко перебила Грачиха.

- Обожди, Авдотья, потом возразишь, - отмахнулась Прасковья Петровна.

- И ждать не буду, и слушать не хочу! На-кося, в семейные дела лезет!.. А я-то, убогая, все гадаю: зачем пришла?

- Авдотья! - неожиданно строгим тенорком оборвал ее отец Дмитрий. - Хочу поговорить с человеком. Иль для этого из дому твоего уйти?

Грачиха сразу же осеклась, едва слышно заворчала под нос:

- Хватает нынче распорядителей-то... Распоряжайся себе, только в чужой дом не лезь...

Поднялась, отошла к печи, сердито застучала ухватами. По спине чувствовалось: напряженно прислушивается к разговору.

Прасковья Петровна продолжала:

- Школа учит одному, семья же - совсем другому. Или школа заставит мальчика отказаться от бога, или семья сделает из него святошу. В наше время середины быть не может. А пока будет идти спор, два жернова могут перемолоть, перекалечить жизнь ребенка. Пусть родители веруют как хотят и во что хотят, но не портят мальчику будущего. Его будущее принадлежит не только им. Волей или неволей они становятся преступниками перед обществом.