Икона, принесенная Родькой, стояла уже в углу, перед ней горели крошечными, словно зернышки, огоньками несколько тонких, как карандаши, свечек. Старик с иконы с суровым отчуждением встретил Родьку своими выкаченными белками, направленными поверх свечных огоньков и голов гостей.

- Ангел ты наш, сокол ясный! - запела навстречу согнутая Жеребиха, ласково уставясь черными, без блеска, как подмоченные угольки, глазами. - Знает господь, кого благодатью своей отличить. Истинно ангел.

А Родька-ангел, продернув рукавом по мокрому носу, от непонятного внимания гостей склонив упрямо голову, выставив лоб - торчащие уши выражают смущение, - протиснулся бочком к печке.

- Избранник божий, надежда наша, - раскисла в улыбке Агния Ручкина. - Ох, ноженьки мои, ноженьки...

- Счастье тебе, Варварушка... Сынок-то! - Жеребиха оглядывалась на Родькину мать. - Второй отрок Пантелеймон. Как есть второй Пантелеймон-заступничек. Господня воля на то. В або какие руки чудотворная икона не попадает... Иди, ласковый, поближе, чего пужаешься? Так бы рученьки твои, голубь мой, и расцеловала.

Родька исподлобья, диковато засверкал глазами, растерянно попятился к порогу.

- Экой ты, а ну, подь сюда, спросить хочу, - сурово попросила Родькина бабка, добавила ласковее: - Поди, поди, не укусим, чай. - Помявшись, еще ниже наклонив голову, Родька подошел.

- Ну чего?

- Скажи еще раз, милушко, где ты ее достал?

- Икону-то?.. Да сколько тебе говорить? В берегу же выкопал. От Пантюхина омута идти, то вправо.

Внимательно притихшие старухи разом завздыхали:

- Голубиная душенька подвернулась, некорыстная...

- Сам господь, должно, перстом указал... Ноженьки мои, ноженьки... Ох, согрешение!

- Да как же ты на нее наткнулся? - продолжала допрашивать бабка.