Но уж тут она проявила предельную целеустремленность и отправилась наниматься не куда-нибудь, а в самый свой любимый московский театр. Там, по слухам, требовалась билетерша.

Театр был молод, знаменит, к искусству относился очень серьезно и искренне старался начинаться с вешалки. Билетерш там отбирал главный режиссер.

Ленка вошла к нему, полунемая от напряжения.

Режиссер спросил, любит ли она театр.

Ленка ответила, что да.

— Вообще театр или этот? — спросил он без нажима, как бы между прочим.

Она сказала, что этот, но любит и вообще театр. Режиссер поинтересовался, хочет ли она стать актрисой. Ленка, чуть помедлив, ответила, что нет, потому что хорошая актриса из нее не получится.

— Ну, спасибо, — произнес он не вставая, и аудиенция закончилась.

Через два дня Ленке сказали, что принята.

Разговор с режиссером она пересказывала задумчиво и неуверенно, запинаясь на каждой фразе: пыталась понять, что стояло за его вопросами.

Я сказал, что его интересовала, пожалуй, самая простая вещь: как долго намеревается она маячить у входа в зрительный зал. Театру нужен постоянный кадр, а не актриса на ставке билетерши.

Ленка неохотно согласилась:

— Да, наверное…

Билетерша из Ленки получилась как раз для молодого театра: милая интеллигентная девушка, всегда доброжелательная.

Но было в ней и нечто, отличавшее ее от других интеллигентных доброжелательных билетерш.

Один умный академик сказал как-то, что есть люди, любящие медицину, и есть — любящие себя в медицине. Все верно, но, пожалуй, он упустил еще одну разновидность медиков. Есть люди, любящие больных, — из них, в частности, выходят отличные сиделки.

Елена пошла в театр сиделкой.

Она любила режиссера и жалела его за изнурительные репетиции, за то, что трудно пробить хорошую пьесу, за эгоизм актеров, за нерасторопность постановочной части, за несправедливые придирки критиков. Но и актеров, и постановочную часть, и зрителей она тоже любила и понимала и всем старалась помочь.