«Меня покажут по телевизору»,- сказал Питерсон своему маршану. «Жуткая стыдуха,- откликнулся Жан- Клод,- А что, без этого никак?» - «Без этого никак,- сказал Питерсон,- если я намерен есть»,- «Сколько?» - спросил Жан-Клод, и Питерсон сказал: «Две сотни». Он окинул взглядом галерею на предмет своих работ. «Смехотворная компенсация за такое позорище. Вы будете под своим настоящим именем?» - «А вы ничего, случаем…» - «Никто ничего не покупает,- сказал Жан-Клод.- Погода такая. Люди больше думают о - как они называются? - Крис-Крэфтах, лодки и все такое, на чем плавают. Вы не подумаете получше о том, о чем я тогда говорил?» - «Нет,-сказал Питерсон,-не подумаю».- «Две маленькие уйдут куда быстрее, чем одна здоровенная,- сказал Жан-Клод, отводя глаза,- Ее же совсем просто распилить пополам»,- «Как-никак это все-таки произведение искусства,- Питерсон изо всех сил старался сохранить спокойствие.- А произведения искусства, их обычно не пилят пополам»,- «Это место, где можно распилить, оно совсем простое,- сказал Жан-Клод.- Я могу обхватить там пальцами». Для убедительности он соединил пальцы двух рук в окружность. «Когда я смотрю на эту работу, мне всегда так и видятся две отдельные работы. Вы абсолютно уверены, что задумали ее правильно?» - «Абсолютно»,- сказал Питерсон, так и не увидевший в экспозиции ни одной из своих работ; его печень раздулась от гнева и ненависти. «У вас очень романтичные порывы,- сказал Жан-Клод,- Ваша позиция даже вызывает у меня нечто вроде восхищения. Вы читаете слишком много книг по истории искусства. Это отдаляет для вас возможность найти свою аутентичную индивидуальность, соответствующую духу нашего времени»,- «Знаю,- сказал Питер- сон,- У вас не найдется двадцатки до первого?»