В тот момент мы еще сидели напротив друг друга, в шкафчике под кухонным сливом что-то утробно урчало, и мне казалось странным, что Эва не обращает на это внимания. От многочасового напряжения сводило мышцы. Но срываться на крик я не хотел, пока еще не хотел, хотя голос, когда я спросил: зачем ты пришла? Чтобы мне это сказать? – предательски дрогнул. Спросил, потому что после невыносимо долго тянувшейся паузы она сказала: он же мой муж. Все это время я скользил взглядом по ее шее, видел пульсирующую на виске жилку, кокетливо загнутые ресницы, зеленую с прочерками голубизны радужку глаза; и надо признаться, мне легко было рассматривать Эву как какую-то затейливую вещицу, которую хотелось заклинанием навечно обратить в камень, а по существу – лишить жизни, лишь бы любоваться ею всегда, лишь бы она принадлежала только мне. Я догадывался, что смотрю так на нее в последний раз, и после моих слов: он хвастался, что у вас будет ребенок, в запасе у меня останется всего час, а может, даже несколько секунд. Эти слова я сумел выговорить, только мысленно приказав себе: вот сейчас! – увидев, как она подняла брови – движением заученным, но явно выразившим непритворное удивление, с каким она отреагировала на мой вопрос: разве Антек не говорил тебе, что мы встретились с ним в банке? – заданный самым естественным тоном. Настолько спокойным, каким это только было возможно. Неправда: спокойнее некуда.

А еще до этого ей пришлось вынуть из сумки гигиеническую салфетку и протереть залитый стол, а из буфета достать чистое блюдечко. Она села, покачивая головой. Видно было, как она старалась все обратить в шутку, улыбнуться – трусливая попытка спастись бегством, повторял я в душе, услышав, каким тоном она произнесла: не знаю, заметил ли ты, как вроде бы предложил мне выйти за тебя замуж.