— Не желаю! — говорю я громче и чуть менее уверенно.

— Бросьте, Ивлев, не стесняйтесь! Панченко, скажите, он желает отвечать?

— Да, желает. — уверенно подтверждает Паша, и тихо шепчет, — Извини, Батон, он хотел меня спросить.

— Козел. — отвечаю я ему.

— Что вы сказали? Я не расслышал. — Колка, серьезно наморщив лоб, стоит у доски, лысый, длинный, в отлично выглаженном сером костюме.

— Это я не вам.

— Выходите, отвечайте. — Колка разыгрывает нетерпение, протягивает в мою сторону указку.

А я сижу и лихорадочно размышляю. Ведь есть вероятность, что я знаю тему, вот знать бы еще, о чем он спросил.

— Панча, — говорю, — о чем он спросил?

— Что-то про атомы, — спокойно и развязно отвечает Паша.

— Козел! — говорю я.

— Что-что?

— Это я не вам.

— Ивлев! — Колка раздражается, — Давайте к доске! Быстро! — теперь он серьезен.

И я прибегаю к последнему средству:

— Спросите Андреева, он знает, — говорю я.

— Андреев, вы знаете? — спокойно спрашивает Колка.

— Да, — с пришибленным видом отвечает Кеша Андреев.

Он находится в плену детских страхов и не может сознаться учителю в своем полном неведении на заданную тему.

— К доске!

Кеша медленно, цепляясь ногами за каждую трещинку в паркете, идет к доске по проходу между партами. На него смотрят. Сидящие на последних партах — с сочувствием, на первых — с усмешкой. На самой первой парте, возле учительского стола, кто-то даже хихикает. Там сидят отличницы.

Кеша доходит до доски, печально смотрит на ее глянцево-коричневую неровную поверхность с нарисованными кривыми овалами и обреченно поворачивается лицом к классу. Всю тяжесть химических знаний человечества ощущает он на ватных плечах своего пиджака. А в голове его — гулкое горное эхо.

— Ну, — подбадривает его Похил, усевшись на стул, нога на ногу, и разыгрывая на лице понимание и сочувствие.