Мир ворвался в него: великолепная осенняя звёздная ночь, суета пассажиров, бряцанье гитары, перекличка вагонников. Абросимов внезапно почувствовал, что он дышит: воздух был настолько свеж, что всё тело от него покалывало, как язык от шампанского. Вспомнилась и любимая, но как-то нереально, будто её и не было, а если и была, так не его любимая, а чья-то другая. Абросимов почувствовал себя, как после многокилометрового перехода: вот сброшен, наконец, сорокакилограммовый рюкзак и идёшь (да не идёшь, а летишь, паришь по воздуху) к ручью, где сейчас умоешься ледяной водой, ляжешь, раскинув руки-ноги, и будешь смотреть в небо бездумно и безмятежно.

— Эх, ма, тру-ля-ля! — сказал себе Абросимов. — К чёрту автобус! Всего-то километров пятнадцать!

Он почувствовал себя невесомым и гармоничным. Он хрустел подмёрзшей грязью, размахивал портфелем, а выйдя за пределы станции, заорал:

Ах ты, милая моя, Где найти такую? При тебе люблю тебя, Без тебя другую!

А потом завернул еще и сериал про чайника:

У крокодила морда плоская, У крокодила морда плоская, У крокодила морда плоская Он не умеет целовать! Его по морде били чайником, Его по морде били чайником, Его по морде били чайником И научили целовать! У бегемота нету талии, У бегемота нету талии, У бегемота нету талии, Он не умеет танцевать! Его по морде били чайником, Его по морде били чайником, Его по морде били чайником И научили танцевать! А над Пекином солнце встало, На балкон выходит Мао, На балкон выходит Мао, И начинает выступать! Его по морде били чайником, Его по морде били чайником,