Еще не отпуская тормоз, он оглянулся и с тем же ужасом увидел щенка уже возле человека в сером пиджаке — щенок, мотаясь всем телом, казалось, жалуясь тихонько, взвизгивая, искательно тыкался острой мордой в его руки.

А он смотрел, точно скованный, на щенка, на человека в пиджаке, растерянно опустившегося перед ним на корточки, и сознавал, что совершил сейчас нечто непоправимо преступное, как убийство.

Он ясно чувствовал эти удары под машиной и ясно понимал, что щенок в горячке еще двигается, как бы извиняясь за ошибку, прося прощения, тычется мордой в руки хозяина, лижет его пальцы, а человек в пиджаке, лаская, успокаивая его, еще не знает, как ощутимо и страшно минуту назад качнуло машину на чем-то твердом.

Потом человек в пиджаке взял щенка на руки и, все продолжая гладить его длинные уши, трепать его голову, испачканную мокрой грязью, повернул бледное лицо.

— Какой же вы шофер, если не можете остановить машину? — с упреком сказал человек, подойдя. — Это же глупый щенок, понимаете вы это или нет?

Уже на тротуаре и вокруг человека с тихо поскуливающим щенком на его руках столпились люди, зло крича; кто-то постучал по капоту с тем знакомым выражением осуждения и неприязни пешехода к водителю, какое всегда бывает во время уличных катастроф, — и он, жгуче презирая себя за почти инстинктивный толчок самозащиты, сдавленным голосом выговорил:

— А вы… зачем отпускаете на дорогу щенка?..

Он плохо помнил, как выехал из Москвы на загородное шоссе, все словно подсеклось, срезалось в нем, и было до тошноты мерзко, гадко на душе от той защитительной своей фразы, звучавшей в его ушах: «А вы зачем отпускаете на дорогу щенка?»