Молча полежали еще.

— Чаю хочется. — Иришка потянулась, зевнула. — Встали, девочки, а?

Одна за другой спустились, выбрались на волю. Уже стемнело. В палисаднике пахло душистым табаком, окна в доме не светились. Значит, тетя Паша ушла куда-нибудь или отдыхает. Подруги присели на лавочку у калитки, стали ждать… Мимо палисадника торопливо прошли две девушки в брюках и нарядных капроновых куртках, их оживленные голоса еще долго слышались в темноте.

— В кино пошли, — позавидовала Иришка, — на танцы.

— Давайте завтра и мы, — предложила Ксана.

— Как же. Тетя Паша пустит, как же…

— А я удеру. Возьму вот и удеру, — забубнила Люба, — что я, привязанная?

В конце улицы вдруг зашумели подростки, ударили сразу в несколько гитар, двинулись гурьбой вдоль палисадников. Девушки прислушались, пытаясь разобрать слова, но это был просто беспорядочный галдеж, выделялись, правда, иногда выкрики: «любимая», «любовь», «навсегда» и что-то еще в этом роде.

— Нахалы, — Иришка вздохнула, — вот нахалы! А ведь воображают, что поют.

— Малышня расквакалась, — презрительно отозвалась Люба.

У озера кто-то пронзительно свистнул, помигал электрическим фонариком. В ответ фонарики замигали там и тут — мальчишки собирались на какое-то ночное озорство. Мимо бесшумно пронесся велосипедист, за ним второй. Легко звякнули спицы. Вот и третий, вдогонку. Шорох шин по дорожке, жаркое дыхание погони…

— Носятся, как черти, — недовольно заметила Люба, — того и гляди, собьют кого. В темноте, да без фары. Надо же!

— Сбить-то некого. — Иришка зевнула, потянулась лениво. — Прохожие сами за три версты разбегаются, ведь слышно… Еще бы, в такой тишине. Да и где они, прохожие? Давно на печках спят. Деревня!

— Нет, все-таки безобразие, — не унималась Люба. — Гоняют в такой темноте! Кто-нибудь из ребят обязательно навернется, это уж точно! Машина встречная или еще что, костей не соберешь!