— Не знаю даже. А может, этому мягкозадому Джереми что-нибудь сделать?

Оба парня повернулись к Джереми, самому молчаливому из троицы убийц.

— Ну, ты чего? — спросил его Митчелл. — Решил податься к спортсменам? Смотри, станешь кумиром для наших монашек. Убийца с золотым сердцем.

— Молчал бы лучше, Митч, — ответил Джереми. — Думаешь, не вижу, что твои выстрелы бьют мимо цели? Ты и в окна палишь, потому что по ним нельзя промазать.

— Знаешь, что я думаю? — Голос Митчелла дрожал от гнева. — Я думаю, ты собрался на попятную. Так вот, теперь для этого уже слишком поздно.

— А если я и правда не хочу убивать?

— Смотри сюда! — крикнул Митчелл и выстрелил в дальний конец столовой, в мальчика по имени Клей. (Его шкафчик в раздевалке был на четыре дверцы левее моего.) — Вот, понял. Убивать — это кайф. Бросишь сейчас — будешь следующим.

— Все, с меня хватит!

— Не-ет, Джереми, уже поздно. Что скажешь, Дункан, какой у него счет?

— Четыре точных попадания, — прикинул Дункан, — и еще пять возможных.

— Ха! — Митч обернулся к Джереми. — И думаешь, после этого тебя пощадят?

— Довольно!

— Что это? — деланно удивился Митчелл. — Гитлер забрался в свой бункер?

— Называй как хочешь. — Джереми бросил ружье.

— Время умирать! — взревел Митчелл.

Это бесподобно — наконец-то стать мужем и женой. Все просьбы, отсрочки и неудовлетворенные желания того стоили. И не подумайте, что с вами говорит диктор из нравоучительного кино — нет, это мои слова. Я была собой. Мы — неделимым целым. Все было взаправду, все наполнено жизнью, и мое самое сокровенное воспоминание — ночь в номере на шестнадцатом этаже «Сизерс-пэлас» — только для нас двоих.

Той ночью мы и двух слов не сказали друг другу. Влажная, по-оленьи мягкая кожа Джейсона говорила лучше всяких слов. В шесть утра мы взяли такси в аэропорт. И в самолете тоже молчали. Только я чувствовала себя замужней. Удивительно приятное чувство. И поэтому я хранила молчание: пыталась разгадать природу этого нового чувства, понять, что стоит за ним: секс, да, несомненно, но также нечто еще.