Нитка света поблекла, старухе с той стороны стало неинтересно. Она мной насытилась.
— Минутку. — Я сам начинал злиться. Со злостью пришло вдохновение. — Ему перевод на пятнадцать тысяч. Процент по венерианскому займу. Я уполномочен передать.
— Сколько? — Щель на каплю сделалась толще.
— Пятнадцать.
— Деньги с собой? — В голосе за дверью что-то переломилось, мне показалось, он стал моложе и мужественней.
И тут я сделал ошибку.
— Квитанция, — соврал я, думая, что пройдет.
Голос на слово «квитанция» сделался груб, как наждак. Старуха ответила:
— Не проживает.
— Умер, что ли? — спросил я наудачу.
— Утонул.
Дверь закрылась навеки.
5.
Утро выдалось мутное, пропащее, как скисшее молоко, из пулевых дырок над головой по потолку растекалась тревога. Даже зеленый шарф, спасший меня вчера, и ночью упавший с вешалки, казался наростом плесени.
Ночью мне снился мост и оказавшийся Лашенковым Гаврюхин, мосторазводчик. Всю ночь я убегал от него по мосту, мост не хотел кончаться, ноги вязли по щиколотку в размякшей дощатке настила, а внизу по льдистой воде скользили ведьмины волосы.
Проснулся я поздно.
— Привет динозавру коммунистической прессы, — сказал я весьма угрюмо, набрав номер редакторского кабинета Кости. И сразу понял — что-то случилось. По заминке, слабому тактическому покашливанию, и, самое главное, голос был у него растерянный и, чувствовалось, виноватый.
— Миша, понимаешь, такое дело. Равич исчез.
— Как исчез? — Рот наполнился горечью, словно от пережеванной крысы.
— Исчез. Вышел вчера из дому и не вернулся. Жена в панике.
— Ну, а может, он ночевал…
— Не может, Миша, это не тот человек. И еще… Ты только не волнуйся. Тут с утра про тебя спрашивали, был товарищ из следственного отдела всвязи с исчезновением Равича…