«Сон в руку?» — спросил я себя, просыпаясь. Встал и набрал номер. Маленькая любимая точка в южном полушарии планеты ответила, не заставив ждать:

— Аркадинька?

Я был возмущен и ответил громко и гордо:

— Я Миша, а не Аркадий, Лидия Алексеевна. Аркадий вам позвонит позже.

— Мишенька, ты откуда? — ангельский голосок.

«Нет, леди невинна. Несмотря на злодея Аркадия, несмотря на злодея Виктора, злодеев Адама, Юрия, Леонида.» Я оттаял.

— Лиданька, я из Бежина. Есть такой городок между Брестом и Петропавловском. Здесь зима, а у тебя что? Лиданька, ты меня любишь?

— Люблю, — ангельский голосок. Хитрый-хитрый, невинный-невинный.

— А Аркадия?

— Мишенька, Аркадий — племянник, мальчик двенадцати лет.

«Ах, лукавит, коварная. Ангел, ангел… Змея.»

Еще пять минут разговора, и я понял, что сон не в руку.

Утро было туманное. Сквозь стеклянную зыбь окна заглядывали беленные инеем топольки. Пока я спал и звонил, дырок на потолке не прибавилось, и за это в награду Шарри Верный от руки хозяина лично имел быть обласканным вылинявшим обрезком замши. Шарри замшу ценил. После нее он блестел, а инородная пыль аккуратно стряхивалась в уборную.

Выходя их гостиничной кельи, честно признаюсь, я испытал стыд за утрату профессиональной бдительности. Да, устал, да, было поздно и в коридоре экономили свет. Но не заметить на двери табличку

— непростительно, Михаил Александрович. Я ее прочитал, трогательную надпись на двери. «В этом номере свел счеты с жизнью поэт Александр Дегтярный, двадцати семи лет.»

«Мемориальный номер, — присвистнул я тихим свистом, — вот почему дырки. А я-то — гусар, лепаж… Оплошал, гражданин эксперт.»

Идя по утренней улице, я мучительно вспоминал: Дегтярный… Дегтярный… поэт. Баратынский, Анненский, Белый… Черный… Дегтярный. Нет, в ряд именитых Дегтярный вписываться не хотел. Я попытался выстроить новый ряд, чтобы с наскоку расшевелить память: Анаевский, Бедный, Голодный… Смоленский… Дегтярный.