– Ты мне не веришь... – покивала Надежда.

– Почему не верю? Верю, – наверное, я не лукавил. – Так сколько протянул Алик?

– Долго. Полгода. Мы делали это под пулями талибов в Афганистане... Целый роман можно написать, о том, как мы туда добирались, как все устроили с помощью американцев, и как они, эти дикие пуштуны, эти сексуально не раскрепощенные дикари, бесновались, видя в бинокли наши раскрепощенные голые задницы, как стреляли из гранатометов и станкового пулемета...

– Класс! Расскажи подробнее, мне интересно, я бывал в Афгане, – что-то во мне, располагавшееся ниже пояса, хотело вновь услышать звуки гипнотической дудочки. Однако Надежда, затянутая вязким прошлым, продолжала говорить, не услышав вопроса: – Потом мы делали это на Средней Амазонке, в стае пираний – помнишь шрам у меня на ягодице? Ну, той, которая чуть меньше?

Я покивал, хотя шрама в упор не помнил. Ведь до второго раза – с обстоятельной прелюдией, с тотальными ласками и повсеместными путешествиями по закоулкам тел, у нас дело не дошло. Покивал, думая: "Пираньи, конечно, это пошло, очень пошло. Для байки пошло. А сунься к ним натурально? Продерут ощущения до хребта. Видимо, правду говорит – попади я в среду "сексуальных экстремалов", да с их диагнозом, точно бы мимо пираний не проплыл".

– Рана была глубокой – рыбы лезли в нее одна за другой, и мне было больно, пока Алик туда случайно не попал ... – застенчиво улыбнулась рассказчица. – О!!! Это было нечто невообразимое!

Ничего не скажешь, гипнотическая ее дудочка выдала ту еще сюиту. Видел в одном элитарном кинофильме, как герой использовал для этой самой цели только что отваренные макароны, а вот в рану на ягодице видеть не доводилось. Хотя, что они такое, эти макароны, эти ягодицы? Я пожил, вдоль и поперек жизни пожил, и потому знаю, что нет ничего лучше тривиального секса с привычно любимой женщиной.